Хью Лори поставил диагноз доктору Хаусу

Женщины сходят по нему с ума. И ему это очень нравится. Однако это не мешает оставаться верным одной-единственной.

– Хью, ваш герой доктор Хаус – абсолютный циник. Может, немного сострадания сделает его привлекательнее?

– Он очень груб. Так до сих пор и не понял, что психология, обходительность и умение слушать могут сыграть главную роль в исцелении человека. И я не уверен, что Грегори Хаус завтра превратится в доктора, который раздает леденцы выздоравливающим детям или толкает кресла-каталки. Думаю, такая серия не будет интересна.

– Откройте секрет: встретит ли Хаус наконец любовь своей жизни?

– Наверное, Хаус – в клещах Лизы Кадди, заведующей больницей. Между ними искры, это бесспорно. Всегда происходит что-то, что укрепляет их отношения. Проблема в том, что Хаус использует их как большой увалень, ловящий маленький кусочек мыла мокрыми руками.

– Перед седьмым сезоном появился плакат – на нем Хаус с конфетой в виде сердца, надпись гласит: «Любовь – отстой». Вы это пережили?

– Нужно понимать, что у Грегори своя теория любви, у меня – своя. Я знаю, что без любви моей жены и семьи буду полностью дезориентирован. Для меня любовь сродни спутниковой навигации: позволяет получать уверенность и быть менее саморазрушительным.

– В детстве вы боялись врачей?

– Нет, поскольку врачом был мой отец. Но у него были коллеги, которых я не хотел видеть рядом со своей кроватью. В частности, такой тип, который вонял, словно шакал, и не парился с мытьем градусника после ректального измерения температуры.

– Вы учились медицине, до того как стали актером?

– Нет, я изучал антропологию. Впрочем, не уверен, что слово "изучать" уместно в моем случае. Я проводил дни, выслушивая девочек и разрабатывая планы их последующего соблазнения. К тому же большое преимущество антропологических книг в том, что они очень толстые. Вот я и использовал их как подставки или, например, в качестве скамейки, когда ходил рыбачить на берега Темзы.

– Играя в сериале "Доктор Хаус", вы стали ипохондриком?

– Моя мать умерла из-за болезни. Поэтому я жил, с одной стороны, рядом с болью, которую она переносила, с другой – с бессилием отца, который никак не мог найти для нее подходящее лекарство. Но я не стал ипохондриком из-за Хауса. Болезнь, которой боюсь, – это скорее побочный эффект известности, когда, например, фанаты принимают меня за настоящего врача и ждут, что пропишу им лечение. И представляют, будто я на самом деле хромаю.

– Хотели бы вы попасть к такому врачу, как Хаус?

– Не уверен… Разве что когда буду умирать – соглашусь переносить его юмор.

– Осознаете свой успех у женщин?

– Действительно, большинство писем ко мне – от женщин. Пожалуй, сильнее всего запомнилось послание дамы, которая провела параллель между тростью Хауса и его сексуальностью. В ее глазах клюка была фаллическим символом. У меня не хватило смелости ответить ей что-либо. Еще я получил письмо от одной дамы, которая попросила так: пожалуйста, после вашей смерти отдайте ваши красивые глаза науке. Я ответил, что добавлю к ним еще и лот со своими ушами – в качестве подарка. А француженки чаще всего спрашивают, что я делаю между полночью и шестью часами утра.

– Успех пришел, когда вам было уже 45. Что вы почувствовали?

– Если сравнивать мою карьеру с электрокардиограммой, мне было лучше внизу, когда я еще не был известен. Это были периоды спокойствия, ожидания, наслаждения. Хотя в Великобритании я был в паре шагов от безработицы… Думаю, если бы успех пришелся на более ранний возраст, я наверняка стал бы абсолютно диким – совсем как многие сегодняшние голливудские звезды. И запросто громил бы голышом номера в отелях, как Чарли Шин.